^ОС: Я хотел спросить про электрогитару и ваш интерес к импровизации. Насколько это повлияло на ваш музыкальный язык? Когда я слушаю ваши пьесы, то иногда слышу в партиях отдельных инструментов нечто очень насыщенное, текучее, напоминающее манеру соло у джаз-роковых гитаристов той эпохи. Вам близка такая ассоциация?

^ОС: Давайте немного вернемся назад. В детстве вы ходили в музыкальную школу по классу гитары? Брали частные уроки? Или были самоучкой?

^ОС: В своих интервью вы много рассказываете о сочинительском методе, философии, теории и практике, но гораздо реже — о собственной жизни. Поэтому давайте начнем так. Вы родились и выросли в Болтоне, на севере Англии, в 1969 году. А что было дальше?

² Легендарный британский гитарист, работавший в стиле джаз-фьюжн

¹ Три из числа крупнейших композитора послевоенного европейского авангарда.

Позже, когда я заинтересовался Оливье Мессианом, я уловил между ним и Холдсуортом своего рода преемственность. То, как Холдсуорт работал с ладами и звукорядами, как будто перекликалось с симметричными звукорядами у Мессиана. Даже сейчас я использую некоторые из так называемых мессиановских ладов ограниченной транспозиции — эти очень особенные модальные структуры. Например, в моей пьесе Vessels для фортепиано соло исходный материал в основе своей выведен из одного из ладов Мессиана.

Потом меня заинтересовал и Джон Колтрейн — вероятно, тоже через джаз-фьюжн. У Колтрейна есть это ощущение навязчивого поиска, стремления к некой сингулярности внутри музыки. Совсем недавно кто-то сказал мне, что, когда слушает мою музыку, слышит в ней Колтрейна. Мне это замечание показалось очень тонким, потому что мне казалось, будто эти влияния давно остались позади. Но, очевидно, как вы и говорите, что-то от них сохраняется, пусть и трудно точно определить, что именно.

^БХ: Да, в этом определенно что-то есть. Лет в шестнадцать-семнадцать я буквально помешался на Аллане Холдсуорте². Потрясающий музыкант, человек, который использовал весь потенциал гитары. Меня завораживали его гармонические решения. Они казались мне совершенно неотразимыми.

^БХ: Я брал еженедельные уроки классической гитары и много занимался сам в свободное время. Играл Баха — лютневые сюиты и вещи такого рода. Но исполнителем я был очень неуверенным: сильно переживал, и мне было некомфортно играть одному.

Вообще, еще раньше я увлекался рок-музыкой — тогдашними модными инструментальными формами: прог-роком, эмбиентом. Многие мои коллеги и современники пришли к современной академической музыке через более традиционное классическое образование. У меня все было иначе: мой бэкграунд гораздо сильнее был связан с электрогитарой.

^БХ: Болтон — большой город на севере Англии. Я всю жизнь прожил на севере, хотя время от времени выбираюсь в Лондон. Сейчас я работаю в Университете Хаддерсфилда — это тоже север Англии.

И бакалавриат я окончил еще в одном северном учебном заведении — Музыкальном колледже Лидса. Вообще он больше известен своей джазовой программой. Собственно, я поступал туда в надежде подтянуть импровизацию. С детства играл на гитаре, занимался академической гитарой, но к моменту поступления, в конце 1980-х, меня уже всерьез увлек джаз.

Но в Лидсе мне гораздо интереснее стала современная академическая музыка. У нас был преподаватель Чарльз Рэй, специалист по Лютославскому, Пендерецкому и Мессиану¹. Именно он всерьез втянул меня в этот мир. Окончательно же интерес к академической музыке оформился уже в магистратуре, в начале 1990-х, в Университете Де Монфор.

Там я учился у Гэвина Брайарса. Он в то время очень сильно на меня повлиял. Через него у меня возник интерес к американской экспериментальной академической музыке, а также к британской экспериментальной сцене, в которую Гэвин был тесно вовлечен в 60−70-е годы.

Пока я у него учился, именно две эти вещи сторона стали больше всего меня интересовать. В то время я очень много слушал Мортона Фелдмана, и Гэвин предложил мне написать диссертацию о поздних сочинениях Фелдмана. Так что, наверное, именно в тот момент эти интересы у меня действительно углубились. Возможно, это уже некоторое отступление от вашего вопроса, но это тоже часть истории.

Брин Харрисон — один из самых заметных британских композиторов последних десятилетий. Его сочинения исполняют Лондонский симфонический оркестр и ведущие ансамбли новой музыки, газета The Guardian писала о его музыке как о «магическом пространстве между неподвижностью, текучестью и импульсом».

Это точное наблюдение. Когда слушаешь большие вещи Харрисона, постепенно погружаешься в медитативное повторение плотного, насыщенного материала. Из-за этого чувство времени словно стирается: оно теряет привычную линейность и начинает восприниматься совсем иначе. Repetitions In Extended Time — пожалуй, одно из ключевых произведений Харрисона. Почти час очень запутанной и при этом удивительно дружелюбной музыки, в которой легко потеряться.

О Repetitions In Extended Time, об ощущении времени и о многом другом с композитором поговорил автор заметок, статей и эссе о музыке, ведущий телеграм-канала Sobolev // Music Олег Соболев.

Lостинг публикует расширенную версию интервью с композитором Брином Харрисоном.